20 лет назад умерла Анна Герман. Об этом, кажется, ни в газетах, ни на телевидении никто не вспомнил, да если бы и вспомнили, уверен, что вряд ли сподобились бы на какие-то оригинальные суждения. Ну, поразглагольствовали бы о широте души и пронзительном голосе, о тяжелой и короткой жизни... Пару раз прокрутили бы песни. В сущности, и в этих штампах не было бы ничего плохого, если бы не одно «но»: память о человеке мертвеет, если из него делают икону. Чтить память – не значит умиляться, рассусоливать давно известное и повторять заученное. Не умеем мы помнить – активно, актуально, живо. Хотя Анна Герман заслуживает именно этого. Ей нужно устроить вторую жизнь, а не шикарные поминки. Ее нужно вернуть нашему отупевшему слушателю, чтобы он опять научился переживать, сочувствовать... И с этой – практической – точки зрения одна песня Герман способна, по-моему, сделать больше, чем десять благотворительных общественных организаций.

Фанаты Анны Герман, на первый взгляд, чем-то напоминают фанатов Киркорова: та же восторженная, с придыханием, интонация, от которой любому трезвомыслящему человеку становится плохо. Безусловно, по первичным признакам, это каста или секта: там только «свои». Меня всегда парили клубы по интересам, клубы по любви: клубная любовь имеет привкус групповщины, коллективного соития, коллективной морали... Но клубы Анны Герман оскомину не вызывают. Они похожи друг на друга, как счастливые семьи. И это при том, что песен, исполненных Герман на русском языке, не так-то много. К тому же спела она их четверть века назад, да и появлялась в Советском Союзе ненадолго, наездами. Откуда такая любовь? Вероятно, здесь проявляется та самая странная привязанность к артисту из другой страны, который – вольно или невольно – почувствовал наш характер, интонацию, и выразил ее лучше нас самих. Пиаф. Адамо. Азнавур. Матье. Герман. Но только Герман из всех перечисленных была нашей не только в духовном, но даже в физическом смысле.

Действительно, в начале карьеры певица даже в географическом смысле оказалась перед соблазнительным выбором, столь же актуальным сегодня: Запад или Восток? Игрушечная, заманчивая Европа, откуда можно было стартовать и в Америку, – или же большая, коммунальная квартира «социалистического лагеря»? Герман вначале, было, и двинулась в сторону Запада: первый успех пришел к ней с победой на фестивале в Сан-Ремо, после чего последовали гастроли в Штатах, Италии, выступления в крупнейших залах Франции, Германии, Австралии... Анна Герман была, возможно, единственной из славянских эстрадных исполнительниц 70-х, имевшая все шансы стать звездой мирового масштаба. Если бы не роковая случайность – авария, в которую она попала во время гастролей по Италии и из-за которой прервалась ее стремительно растущая мировая слава, – ее имя, уверен, называлось бы сегодня в одном ряду с Барброй Стрейзанд, Тиной Тернер, Уитни Хьюстон. Но даже на пике ее «западной» славы в Герман обнаружилась настоящая советская «придурь», да простят мне ее поклонники это выражение. Всем своим репертуаром и характером она, как ни странно, оказалась ближе наивной слезливой славянской аудитории, чем бодрой западной публике.

В Италии, куда Герман пригласил владелец студии грамзаписи Кориаджи, певицу первым делом повезли в магазин, где одевался муж английской королевы Елизаветы: выяснилось, что все концертные платья, которые Анна взяла с собой на гастроли, были сшиты певицей собственноручно. Она в полной мере могла ощутить огромную разницу между двумя системами, но все же не осталась на Западе, хотя ей неоднократно предлагали сменить гражданство или вступить в фиктивный брак с иностранцем. Видимо, та среда была не ее, и Герман это сразу почувствовала. Уезжали другие, хотя бы звезда польского бит-бита Хелена Майданец, довольно успешно выступавшая на Западе... А ведь Герман-то как раз имела куда больше шансов на успех, чем прочие, потому что еще тогда, четверть века назад, обладала уникальным, космополитическим талантом, прекрасно чувствовала контекст любой страны, что так ценится в нынешней эстраде, а тогда еще было в диковинку. Она была профессионалом не в советском, а именно в интернациональном понимании этого слова: знала европейские языки, имела опыт работы в опере, сама писала музыку... Словом, была бы органична в любом контексте, но, в конце концов, сделала выбор в пользу нашей бывшей общей страны, чем мы должны, конечно, гордиться. Можно сказать, что «возвращение» Герман стало едва ли не главной победой в идеологическом противостоянии между Штатами и СССР в 70-е годы. Впрочем, никакой нашей заслуги, по правде сказать, в этом нет: выбор сделала сама певица.

Итак, Герман вернулась в Союз – туда, где она родилась, где арестовали и расстреляли ее отца, где умер ее младший брат, где она сама, будучи еще ребенком, испытала все ужасы депортации – унижения, теплушки, голод... Ради СССР она пожертвовала мировой славой, богатством, комфортом – удивительно! Это можно объяснить только какой-то болезненной тягой к советской империи, где, как ни странно, она чувствовала себя как дома. И здесь, что примечательно, в ней сразу опознали «свою». В 1972-м, когда после аварии она только начала ходить, Герман записала в Союзе песню «Надежда», где есть строки про «синие московские метели», которые тогда в исполнении Герман прозвучали, пожалуй, с пафосом симоновских «желтых дождей»... С легким акцентом она воспела всех этих странных московских людей 70-х, которые не спят, простаивая зачем-то всю ночь напролет в телефонных будках, звоня таким же загадочным девушкам. В ее песнях – дух наших семидесятых, когда наряду с Внешней у нас в стране впервые началась, наконец, Внутренняя жизнь, пусть и ущербная, но все же личная, интимная. Для Герман писали лучшие советские эстрадные композиторы и поэты, зачастую предпочитая ее, польку, всему огромному отряду отечественных исполнителей. Она оказалась в большей степени русской, чем многие советские артисты; даже воспоминания о ней до сих пор заказывают российским авторам. Герман стала полноправным символом советской эстрады. Это была наша Селин Дион, но созданная кустарным методом, вручную, что называется, без программирования и кинораскрутки – натуральное произведение, родившееся самостоятельно и вовремя.

И даже последнее ее увлечение было именно таким – книжно-советским. Речь идет о человеке по имени Антс Паю – в то время эстонским журналистом и путешественником, а после развала СССР ставшим одним из крупных госчиновников суверенной Эстонии. Современный читатель, ты, вероятно, ждешь, что сейчас будут пикантные сведения и куртуазные подробности. Увы, главным свидетельством близости певицы и журналиста являются... письма, в которых нельзя обнаружить ничего, что, как нам кажется, свойственно стремительному, испепеляющему характеру артистической натуры. Напротив, эта переписка поражает утонченной образностью, чуть ли не тургеневской лирикой и целомудрием, прошу прощения за старомодную лексику. Опавшие листья, детские воспоминания – вот суть этой переписки. Даже в этих письмах проявилась странная, неевропейская, нерациональная, какая-то чудная славянскость характера Анны...

И за это свое «славянство» Герман расплатилась сполна: ведь только у славян определяющей жизненной категорией является Судьба, против которой здесь не принято идти, с которой бесполезно бороться. И если в отношении других, более счастливых персонажей эту категорию приходится притягивать за уши, то в случае с Анной Герман слово «судьба» – никакая не метафора, а страшная, неумолимая, жестокая реальность. В иных случаях влияние судьбы едва ли заметно, не так ощутимо; она только подталкивает, напоминает, советует, увещевает... А бывают судьбы, которые не знают пощады: если уж вцепятся в человека, то не отпускают его потом до самой смерти. Если проследить жизнь Анны Герман именно с этой точки зрения, нельзя не заметить, что Судьба целенаправленно стремилась ее погубить, угробить – причем с самого детства. Военные испытания, жестокая авария, после которой она едва оправилась, и, наконец, смертельная болезнь – словом, несчастья преследовали певицу всю ее короткую жизнь. Судьба настолько прямолинейно стремила певицу к смерти, что сомневаться в ее замыслах не приходится. Казалось, чего-то она не могла простить Анне. Чего же именно? Вероятно, ее ангельского голоса. С такими голосами не живут долго – только и можно сказать в этом случае. Неизвестно, кого этот голос услаждает Там, но Здесь он был пугающе чист. Она была голосом времени – странным, слезливым, слишком проникновенным, чтобы быть правдой. Но Герман и не была правдой – она была сказкой. Нашей общей с Польшей сказкой – волшебной, но в то же время и весьма неприхотливой, без затей, что называется. Совершенно нашей. В пользу этого суждения свидетельствует даже такой странный, казалось бы, факт, что именем Анны Герман в России назван не только вид гладиолусов, что вполне понятно, но и сорт помидоров. Вероятно, это и есть знак высшего народного признания. Московские дачники очень любят этот «лейбл» и в один голос уверяют, что сорт этот очень выносливый, какой-то очень живучий, крайне удобный для наших погодных условий. Говорят, что в удачные годы снимают по два урожая этих помидоров за сезон.

ДАЛЕЕ